3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Даже заживо сгорая, они продолжали стрелять из полыхавших домов…

Письма немецких солдат и офицеров с Восточного фронта как лекарство от фюреров

22 июня в нашей стране – сакральный, священный день. Начало Великой войны – это начало пути к великой Победе. Более массового подвига история не знает. Но и более кровавого, дорогого по своей цене – возможно, тоже (мы уже публиковали жуткие страницы из «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина, потрясающие откровенностью мемуары фронтовика Николая Никулина, отрывки из романа Виктора Астафьева «Прокляты и убиты»). Вместе с тем, рядом с бесчеловечностью торжествовали воинская выучка, отвага и самопожертвование, благодаря которым исход битвы народов был предрешен в самые первые ее часы. Об этом говорят фрагменты писем и донесений солдат и офицеров германских вооруженных сил с Восточного фронта.

«Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть»

«Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был в звании лейтенанта. «Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон», — не скрывал он пессимизма. – Менде, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии»» (Эрих Менде, обер-лейтенант 8-й силезской пехотной дивизии о разговоре, состоявшемся в последние мирные минуты 22 июня 1941 года).

«Когда мы вступили в первый бой с русскими, они нас явно не ожидали, но и неподготовленными их никак нельзя было назвать» (Альфред Дюрвангер, лейтенант, командир противотанковой роты 28-й пехотной дивизии).

«Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям» (дневник Гофмана фон Вальдау, генерал-майора, начальника штаба командования Люфтваффе, 31 июня 1941 года).

«В самый первый день, едва только мы пошли в атаку, как один из наших застрелился из своего же оружия. Зажав винтовку между колен, он вставил ствол в рот и надавил на спуск. Так для него окончилась война и все связанные с ней ужасы» (артиллерист противотанкового орудия Иоганн Данцер, Брест, 22 июня 1941 года).

«На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть» (Ганс Беккер, танкист 12-й танковой дивизии).

«Потери жуткие, не сравнить с теми, что были во Франции… Сегодня дорога наша, завтра ее забирают русские, потом снова мы и так далее… Никого еще не видел злее этих русских. Настоящие цепные псы! Никогда не знаешь, что от них ожидать» (дневник солдата группы армий «Центр», 20 августа 1941 года).

«Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он мечется из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна, как и сама эта огромная и непонятная страна. Иногда пехотные батальоны русских приходили в замешательство после первых же выстрелов, а на другой день те же подразделения дрались с фанатичной стойкостью… Русский в целом, безусловно, отличный солдат и при искусном руководстве является опасным противником» (Меллентин Фридрих фон Вильгельм, генерал-майор танковых войск, начальник штаба 48-го танкового корпуса, впоследствии начальник штаба 4-й танковой армии).

«Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!» (воспоминания артиллериста противотанкового орудия о первых часах войны).

«В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов» (из письма пехотного офицера 7-й танковой дивизии о боях в деревне у реки Лама, середина ноября 1941-го года).

«…Внутри танка лежали тела отважного экипажа, которые до этого получили лишь ранения. Глубоко потрясенные этим героизмом, мы похоронили их со всеми воинскими почестями. Они сражались до последнего дыхания, но это была лишь одна маленькая драма великой войны» (Эрхард Раус, полковник, командир кампфгруппы «Раус» о танке КВ-1, расстрелявшем и раздавившем колонну грузовиков и танков и артиллерийскую батарею немцев; в общей сложности 4 советских танкиста сдерживали продвижение боевой группы «Раус», примерно полдивизии, двое суток, 24 и 25 июня).

«17 июля 1941 года… Вечером хоронили неизвестного русского солдата [речь идет о 19-летнем старшем сержанте-артиллеристе Николае Сиротинине]. Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости. Оберст перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, мы завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Все-таки он русский, нужно ли такое преклонение?» (дневник обер-лейтенанта 4-й танковой дивизии Хенфельда).

«Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…» (интервью военному корреспонденту Курицио Малапарте (Зуккерту) офицера танкового подразделения группы армий «Центр»).

«Русские всегда славились своим презрением к смерти; коммунистический режим еще больше развил это качество, и сейчас массированные атаки русских эффективнее, чем когда-либо раньше. Дважды предпринятая атака будет повторена в третий и четвёртый раз, невзирая на понесенные потери, причем и третья, и четвертая атаки будут проведены с прежним упрямством и хладнокровием. Они не отступали, а неудержимо устремлялись вперед» (Меллентин Фридрих фон Вильгельм, генерал-майор танковых войск, начальник штаба 48-го танкового корпуса, впоследствии начальник штаба 4-й танковой армии, участник Сталинградской и Курской битв).

«Я в такой ярости, но никогда еще не был столь беспомощен»

В свою очередь, Красная Армия и жители оккупированных территорий столкнулись в начале войны с хорошо подготовленным – и психологически тоже – захватчиком.

«25 августа. Мы бросаем ручные гранаты в жилые дома. Дома очень быстро горят. Огонь перебрасывается на другие избы. Красивое зрелище! Люди плачут, а мы смеемся над слезами. Мы сожгли уже таким образом деревень десять (дневник обер-ефрейтора Иоганнеса Гердера). «29 сентября 1941. . Фельдфебель стрелял каждой в голову. Одна женщина умоляла, чтобы ей сохранили жизнь, но и ее убили. Я удивляюсь самому себе – я могу совершенно спокойно смотреть на эти вещи. Не изменяя выражения лица, я глядел, как фельдфебель расстреливал русских женщин. Я даже испытывал при этом некоторое удовольствие. » (дневник унтер-офицера 35-го стрелкового полка Гейнца Клина).

«Я, Генрих Тивель, поставил себе целью истребить за эту войну 250 русских, евреев, украинцев, всех без разбора. Если каждый солдат убьет столько же, мы истребим Россию в один месяц, все достанется нам, немцам. Я, следуя призыву фюрера, призываю к этой цели всех немцев. » (блокнот солдата, 29 октября 1941 года).

Настроение немецкого солдата, как хребет зверю, переломила Сталинградская битва: общие потери врага убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести составили около 1,5 млн человек. Самоуверенное вероломство сменилось отчаянием, схожим с тем, что сопровождали Красную Армию в первые месяцы боев. Когда в Берлине вздумали в пропагандистских целях напечатать письма со сталинградского фронта, выяснилось, что из семи мешков корреспонденции только 2% содержат одобрительные высказывания о войне, в 60% писем солдаты, призванные воевать, бойню отвергали. В окопах Сталинграда немецкий солдат, очень часто ненадолго, незадолго до смерти, возвращался из состояния зомби в сознательное, человеческое. Можно сказать, война как противостояние равновеликих войск была закончена здесь, в Сталинграде – прежде всего потому, что здесь, на Волге, рухнули столпы солдатской веры в непогрешимость и всемогущество фюрера. Так – в этом справедливость истории – случается практически с каждым фюрером.

«С сегодняшнего утра я знаю, что нас ждет, и мне стало легче, поэтому и тебя я хочу освободить от мук неизвестности. Когда я увидел карту, я пришел в ужас. Мы совершенно покинуты без всякой помощи извне. Гитлер нас бросил в окружении. И письмо это будет отправлено в том случае, если наш аэродром еще не захвачен».

Читать еще:  Советский экспериментальный тяжелый танк Объект-279.

«На родине кое-кто станет потирать руки – удалось сохранить свои теплые местечки, да в газетах появятся патетические слова, обведенные черной рамкой: вечная память героям. Но ты не дай себя этим одурачить. Я в такой ярости, что, кажется, все бы уничтожил вокруг, но никогда я еще не был столь беспомощен».

«Люди подыхают от голода, лютого холода, смерть здесь просто биологический факт, как еда и питье. Они мрут, как мухи, и никто не заботится о них, и никто их не хоронит. Без рук, без ног, без глаз, с развороченными животами они валяются повсюду. Об этом надо сделать фильм, чтобы навсегда уничтожить легенду «о прекрасной смерти». Это просто скотское издыхание, но когда-нибудь оно будет поднято на гранитные пьедесталы и облагорожено в виде «умирающих воинов» с перевязанными бинтом головами и руками.

Напишут романы, зазвучат гимны и песнопения. В церквах отслужат мессу. Но с меня довольно, я не хочу, чтобы мои кости гнили в братской могиле. Не удивляйтесь, если некоторое время от меня не будет никаких известий, потому что я твердо решил стать хозяином собственной судьбы».

«Ну вот, теперь ты знаешь, что я не вернусь. Пожалуйста, сообщи об этом нашим родителям как можно осторожнее. Я в тяжелом смятении. Прежде я верил и поэтому был сильным, а теперь я ни во что не верю и очень слаб. Я многого не знаю из того, что здесь происходит, но и то малое, в чем я должен участвовать, – это уже так много, что мне не справиться. Нет, меня никто не убедит, что здесь погибают со словами «Германия» или «Хайль Гитлер». Да, здесь умирают, этого никто не станет отрицать, но свои последние слова умирающие обращают к матери или к тому, кого любят больше всего, или это просто крик о помощи. Я видел сотни умирающих, многие из них, как я, состояли в гитлерюгенд, но, если они еще могли кричать, это были крики о помощи, или они звали кого-то, кто не мог им помочь».

«Я искал Бога в каждой воронке, в каждом разрушенном доме, в каждом углу, у каждого товарища, когда я лежал в своем окопе, искал и на небе. Но Бог не показывался, хотя сердце мое взывало к нему. Дома были разрушены, товарищи храбры или трусливы, как я, на земле голод и смерть, а с неба бомбы и огонь, только Бога не было нигде. Нет, отец, Бога не существует, или он есть лишь у вас, в ваших псалмах и молитвах, в проповедях священников и пасторов, в звоне колоколов, в запахе ладана, но в Сталинграде его нет… Я не верю больше в доброту Бога, иначе он никогда не допустил бы такой страшной несправедливости. Я больше не верю в это, ибо Бог прояснил бы головы людей, которые начали эту войну, а сами на трех языках твердили о мире. Я больше не верю в Бога, он предал нас, и теперь сама смотри, как тебе быть с твоей верой».

«Для каждого разумного человека в Германии придет время, когда он проклянет безумие этой войны, и ты поймешь, какими пустыми были твои слова о знамени, с которым я должен победить. Нет никакой победы, господин генерал, существуют только знамена и люди, которые гибнут, а в конце уже не будет ни знамен, ни людей. Сталинград – не военная необходимость, а политическое безумие. И в этом эксперименте ваш сын, господин генерал, участвовать не будет! Вы преграждаете ему путь в жизнь, но он выберет себе другой путь – в противоположном направлении, который тоже ведет в жизнь, но по другую сторону фронта. Думайте о ваших словах, я надеюсь, что, когда все рухнет, вы вспомните о знамени и постоите за него».

«Освобождение народов, что за ерунда! Народы останутся теми же, меняться будет только власть, а те, кто стоит в стороне, снова и снова будут утверждать, что народ надо от нее освободить. В 32-м еще можно было что-то сделать, вы это прекрасно знаете. И то, что момент был упущен, тоже знаете. Десять лет назад речь шла о бюллетенях для голосования, а теперь за это надо расплачиваться такой «мелочью», как жизнь».

Чем Советский Союз и русский народ поразили солдат вермахта

22 июня 1941 года гитлеровские войска, а также части и подразделения армий союзников гитлеровской Германии, пересекли границу Советского Союза. Началась Великая Отечественная война. Между тем, еще за несколько лет до ее начала германская пропаганда активно готовила население Третьего рейха к агрессии против Советского Союза.

Антисоветские мифы и штампы тиражировались мощным пропагандистским аппаратом гитлеровской Германии. Задача была проста – сформировать у рядового немца представление о Советском Союзе как о страшной, варварской стране, находящейся на нижайшей ступени культурного развития и угрожающей Европе и европейской культуре. И, надо сказать, эта задача у гитлеровской пропаганды получалась неплохо.

Однако уже с первых дней войны солдаты и офицеры германских армий стали понимать, что пропаганда, мягко говоря, преувеличивала ужасы жизни в Советском Союзе, нищету и бескультурье советских людей. Чем дольше гитлеровцы находились на территории СССР, оккупировав Белоруссию, Украину, Прибалтику, тем сильнее солдаты и офицеры вермахта убеждались – пропаганда врала. В рассказах официальной германской прессы о жизни в Советском Союзе, о Красной Армии, о русском народе немецкие военнослужащие разочаровывались сразу по нескольким направлениям.

Так, германская пропаганда активно распространяла миф о низкой боеспособности Красной Армии, трусости советских солдат и их нежелании подчиняться командирам. Но уже первые месяцы войны показали, что это далеко не так. Блицкриг не удался, а в том, что пришлось столкнуться с очень сильным и серьезным противником, немецкие солдаты и офицеры поняли уже во время битвы за Москву. Естественно, что в первые дни войны практически все солдаты и офицеры вермахта были убеждены, что Советский Союз удастся разгромить и покорить без особых трудов. Ведь вермахт без проблем справился с многочисленными и сильными французской, польской армиями, не говоря уже о вооруженных силах других европейских государств. Но битва под Москвой внесла тотальные коррективы в представления гитлеровских солдат о своем противнике.

— вспоминал военнослужащий 12-й танковой дивизии Ганс Беккер.

Солдат и офицеров вермахта поражали бойцы Красной Армии, которые сражались до последнего. Даже заживо горя, оставшись без ноги или руки, истекая кровью, русские воины продолжали вести бой. До вторжения в Советский Союз немцы нигде не сталкивались с подобным сопротивлением. Конечно, в других европейских странах имели место единичные подвиги военнослужащих, но в Советском Союзе героизм проявлял едва ли не каждый солдат. И это и восхищало, и пугало немцев одновременно.

Легко понять чувства солдата или офицера вермахта, когда он сталкивался с русскими бойцами, сражавшимися до последнего, готовыми совершить самоподрыв гранатой вместе с окружающими его противниками. Так, один из офицеров 7-й танковой дивизии вспоминал:

Любой воин уважает сильного противника. И большинство гитлеровских военнослужащих после первых боев на территории Советского Союза, столкнувшись с героизмом советских солдат, стало проникаться уважением к русским. Было понятно, что плохую страну защищать до последней капли крови не станут, что народ «на низшей ступени развития», как глаголила гитлеровская пропаганда, проявлять чудеса героизма не сможет.

Мужество советских солдат развеивало мифы геббельсовской пропагандистской машины. Немецкие военнослужащие писали в дневниках, в письмах домой, что не могли себе представить такого исхода военной кампании в России. Ошибочность представлений о быстрой победе признавали не только рядовые, унтер-офицеры и младшие офицеры вермахта. Не менее категоричны были и генералы. Так, генерал-майор Гофман фон Вальдау, служивший на высокой командной должности в люфтваффе, подчеркивал:

Слова генерала немецкой авиации имели за собой и фактическое подтверждение. Только в первый день войны люфтваффе потеряли до 300 самолетов. Уже 22 июня советские летчики стали применять таран немецких самолетов, чем повергли противника в настоящий шок. Никогда прежде военно-воздушные силы Третьего рейха, гордость и надежда Адольфа Гитлера, которыми командовал любимец фюрера Герман Геринг, не несли столь внушительных потерь.

— уже в июле 1941 года записал командовавший сухопутными войсками вермахта генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич.

Шестидесятилетний Браухич, прослуживший к моменту начала войны с Советским Союзом сорок лет в прусской и германской армиях, понимал толк в противнике. Он прошел Первую мировую войну и имел возможность убедиться в том, как воюют армии других европейских государств. Не зря ведь в войсках вошла в обиход поговорка «Лучше три французские кампании, чем одна русская». И такая поговорка бытовала в начале войны, а к ее концу большинство солдат и офицеров вермахта смело бы сравнивали одну русскую кампанию с тридцатью французскими или польскими.

Читать еще:  Японские тяжелые крейсера. Том 2: Участие в боевых действиях, военные модернизации, окончательная судьба

Второй миф пропаганды, в котором также разочаровались солдаты и офицеры вермахта, утверждал якобы низкий уровень культурного развития советской страны. На самом деле, даже тогда, в самом начале 1940-х годов, Советский Союз по уровню развития и охвата системы образования уже опережал большинство стран тогдашнего мира. За двадцать послереволюционных лет советской страны удалось практически ликвидировать неграмотность, была создана прекрасная система высшего образования.

Командовавший 5-й ротой 2-го пехотного полка одной из дивизий СС Гофман писал:

Ни в одной из стран Восточной Европы, будь то Польша или Чехословакия, не говоря уже о Румынии или Болгарии, система образования в то время не могла сравниться с советской ни по качеству, ни по доступности. Конечно, наиболее внимательные и думающие немецкие солдаты и офицеры подмечали это обстоятельство, проникались если не симпатией, то уважением к стране, сумевшей обеспечить право своих граждан на получение не только школьного, но и высшего образования.

Вне зависимости от субъективного отношения к советской власти, большинство русских людей и представителей других национальностей СССР любили свою родную страну. Даже белые эмигранты, которые, как казалось гитлеровцам, должны были ненавидеть советскую власть, в массе своей отказывались сотрудничать с Третьим рейхом, многие из них не скрывали, что всей душой «болеют» за Советский Союз – Россию и желают русскому народу победы над очередными захватчиками.

Гитлеровские солдаты удивлялись, что многие повстречавшиеся им на оккупированных территориях или среди военнопленных русские превосходили по уровню образования даже немецких командиров. Не меньше были удивлены они и тем, что даже в сельских школах Советского Союза преподавался немецкий язык. Встречались русские люди, которые читали в подлиннике немецких поэтов и писателей, прекрасно играли на пианино произведения немецких композиторов, разбирались в географии Германии. И ведь речь шла не о дворянах, которые в большинстве покинули страну после революции, а о самых обычных советских людях – инженерах, учителях, студентах, даже школьниках.

Немецкая пресса рисовала Советский Союз безнадежно отсталой в технологическом отношении страной, однако гитлеровские солдаты столкнулись с тем, что русские прекрасно разбирались в технике, были способны устранить любую поломку. И дело было не только в природной смекалке русских, которую бдительные немцы также подмечали, но и в том, что в Советском Союзе существовала очень качественная система как школьного, так и внешкольного образования, включая многочисленные кружки Осоавиахима.

Поскольку среди немцев, включая и военнослужащих действующей армии, было очень много людей, воспитанных в религиозном, христианском духе, гитлеровская пропаганда стремилась представить Советский Союз «безбожной» страной, в которой безнадежно победила линия государственного атеизма.

Конечно, все 1920-е – 1930-е годы православная церковь, как и другие традиционные религии России и прочих союзных республик, подвергалась сильнейшим гонениям. Но значительная часть населения советской страны сохранила глубокую религиозность, особенно если говорить о сельских жителях, о старшем и среднем поколениях того времени. И немцы не могли этого не замечать, а против христиан, молящихся и отмечающих христианские праздники, воевать было куда сложнее в психологическом отношении.

Третий миф – о безнравственности русских, якобы «развращенных» советской властью, — также был развеян во время вторжения в Советский Союз. Так, в Бреслау на фабрике кинопленки «Вольфен», где использовался труд угнанных из России людей, был проведен медицинский осмотр девушек в возрасте 17-29 лет. Оказалось, что 90% осмотренных являются девственницами. Этот результат поразил немцев, которые не переставали удивляться не только высокой морали русских девушек, но и поведению русских мужчин, которые эту мораль также разделяли. Надо сказать, что европейские страны, включая и саму Германию, не могли похвастать такими показателями. На самом деле, к началу 1940-х годов Европа была развращена куда больше Советского Союза.

Поражали немцев и глубокие родственные чувства, которые русские люди испытывали друг к другу. Конечно, и немецкие военнослужащие отправляли письма с фронта домой, посылали свои фотокарточки и хранили фотографии жен, детей, родителей. Но у русских, как отмечали немецкие солдаты, переписка с домашними была настоящим культом. Русские люди очень нуждались в поддержании родственных отношений, заботились о своих близких. И это обстоятельство также не могло не тронуть солдат и офицеров вермахта.

Чем дольше гитлеровцы увязали в «русской кампании», тем в более тяжелых условиях они находились. Сотни тысяч солдат и офицеров вермахта попадали в плен и там, в плену, они сталкивались с потрясавшим их гуманным отношением со стороны и военнослужащих Красной Армии, и мирных советских граждан. Казалось бы, после тех зверств, которые гитлеровцы творили на советской земле и о которых, так или иначе, большинство солдат вермахта все равно были осведомлены, советские люди должны были глумиться, издеваться над пленными.

Жестокое отношение действительно встречалось, но оно никогда не было повсеместным. В целом, сердобольные русские, и особенно это касалось женщин, жалели немецких военнопленных и даже старались им чем-то помочь, часто отдавая и так далеко не лишние в суровые военные годы продукты питания, предметы одежды и обихода.

Практически каждый немецкий военнопленный, побывавший в Советском Союзе и оставивший о годах или месяцах плена воспоминания, находит слова для восхищения советскими людьми, совершавшими добросердечные поступки. Здесь, в далекой и непонятной России, немецкие солдаты и офицеры начинали задумываться над тем, что такое та самая «русская душа», которая заставляет советских людей проявлять гуманизм и добросердечность к захватчикам, палачам советского народа.

Даже заживо сгорая, они продолжали стрелять из полыхавших домов.

Пехотный офицер 7-й танковой дивизии, когда его подразделение ворвалось на яростно обороняемые русскими позиции в деревне у реки Лама, описывал сопротивление красноармейцев:

«В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь», — рассказывал он. В эту третью неделю ноября 1941 года в боях с 3-й танковой группой «солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов».

Слава русского оружия не знает границ. Русский солдат вытерпел то, что никогда не терпели и не вытерпят солдаты армий других стран. Этому свидетельствуют записи в мемуарах солдат и офицеров вермахта, в которых они восхищались действиями Красной Армии:

«Близкое общение с природой позволяет русским свободно передвигаться ночью в тумане, через леса и болота. Они не боятся темноты, бесконечных лесов и холода. Им не в диковинку зимы, когда температура падает до минус 45. Сибиряк, которого частично или даже полностью можно считать азиатом, еще выносливее, еще сильнее. Мы уже испытали это на себе во время Первой мировой войны, когда нам пришлось столкнуться с сибирским армейским корпусом»

«Для европейца, привыкшего к небольшим территориям, расстояния на Востоке кажутся бесконечными. Ужас усиливается меланхолическим, монотонным характером русского ландшафта, который действует угнетающе, особенно мрачной осенью и томительно долгой зимой. Психологическое влияние этой страны на среднего немецкого солдата было очень сильным. Он чувствовал себя ничтожным, затерянным в этих бескрайних просторах»

«Русский солдат предпочитает рукопашную схватку. Его способность, не дрогнув, выносить лишения вызывает истинное удивление. Таков русский солдат, которого мы узнали и к которому прониклись уважением еще четверть века назад».

«Нам было очень трудно составить ясное представление об оснащении Красной Армии. Гитлер отказывался верить, что советское промышленное производство может быть равным немецкому. У нас было мало сведении относительно русских танков. Мы понятия не имели о том, сколько танков в месяц способна произвести русская промышленность.

Трудно было достать даже карты, так как русские держали их под большим секретом. Те карты, которыми мы располагали, зачастую были неправильными и вводили нас в заблуждение.

О боевой мощи русской армии мы тоже не имели точных данных. Те из нас, кто воевал в России во время Первой мировой войны, считали, что она велика, а те, кто не знал нового противника, склонны были недооценивать ее».

«Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже в окружении русские продолжали упорные бои. Там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми. Они всегда пытались прорваться на восток. Наше окружение русских редко бывало успешным».

«От фельдмаршала фон Бока до солдата все надеялись, что вскоре мы будем маршировать по улицам русской столицы. Гитлер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль.

Когда мы вплотную подошли к Москве, настроение наших командиров и войск вдруг резко изменилось. С удивлением и разочарованием мы обнаружили в октябре и начале ноября, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. В течение последних недель сопротивление противника усилилось, и напряжение боев с каждым днем возрастало. »

Читать еще:  Герой войны: 14-летний Лёня Засыпкин » Военные люди

Начальник штаба 4-ой армии вермахта генерал Гюнтер Блюментрит.

Письма немецких солдат из Сталинграда

«Письма солдат вермахта показывают эволюцию сознания обычных «пешек войны»: от восприятия Второй Мировой как «туристической прогулки по миру» до ужаса и отчаяния Сталинграда. Эти письма никого не оставляют равнодушными. Хотя эмоции, вызванные ими, могут быть неоднозначны. Автор специально не стала включать в сборник письма отморозков-фашистов, с наслаждением писавших об изнасилованиях и убийствах мирных жителей Сталинграда. «Чтобы не шокировать общественность».

В письмах же из Сталинградского котла немецкие солдаты пишут о том, что война – это вовсе не веселая прогулка, как обещал им фюрер, а кровь, грязь и вши: «Тот, кто не пишет о вшах, тот не знает Сталинградской битвы». В 90-е годы музей-панорама «Сталинградской битвы» выставил письма немецких солдат и офицеров, что имеются в музейном фонде. «Меня поразило выражение лиц немцев, приехавших с Россошек на эту выставку, — вспоминает Нина Вашкау. – Кто-то из них прочел эти письма и заплакал». Тогда она и решила найти и издать письма немецких солдат из Сталинграда.

Знаменитая немецкая песенка о солдате, который ждёт встречи со своей девушкой. «Лили Марлен».

ПАУЛЮС О СТАЛИНГРАДСКОЙ БИТВЕ
[Сентябрь 1945 г.]
Комплекс Сталинград состоит из трех последовательных фаз.
1. Продвижение к Волге.
В общих рамках [второй мировой] войны летнее наступление 1942 года означало еще одну попытку достигнуть того, чего не удалось добиться осенью 1941 года, а именно победоносного •окончания кампании на Востоке (являвшейся следствием наступления на Россию, носившего характер нападения), чтобы тем самым решить исход всей войны.
В сознании командных органов на первом плане стояла чисто военная задача. Эта основная установка относительно последнего шанса для Германии выиграть войну полностью владела умами высшего командования и в обоих последующих фазах.
2. С начала русского наступления в ноябре и окружения 6-й армии, а также частей 4-й танковой армии общей численностью около 220 000 человек, вопреки всем ложным обещаниям и иллюзиям ОКВ, все больше осознавался тот факт, что теперь вместо «победоносного окончания кампании на Востоке» встает вопрос: как избежать полного поражения на Востоке, а тем самым проигрыша всей [второй мировой] войны?
Эта мысль пронизывала действий командования и войск 6-й армии, между тем как вышестоящие командные органы (командование группы армий, начальник генерального штаба сухопутных сил и ОКВ) все еще верили, или по крайней мере делали вид, что верят, в шансы на победу.
Поэтому взгляды относительно мер командования и методов <ведения военных действий], вытекающих из этой обстановки, резко расходились. Поскольку вышестоящие командные инстанции, исходя из вышеприведенных соображений, отвергли прорыв, являвшийся еще возможным в первой фазе окружения, оставалось лишь держаться на занимаемых позициях, дабы не допустить, чтобы в результате самовольных действий возникла дезорганизация, а тем самым произошел развал всей южной части Восточного фронта. В таком случае погибли бы не только надежды на победу, но в короткий срок оказалась бы уничтоженной и возможность избежать решающего поражения, а тем самым краха Восточного фронта.
3. В третьей фазе, после срыва попыток деблокирования и при отсутствии обещанной помощи, речь шла лишь о выигрыше времени с целью восстановления южной части Восточного фронта и спасения германских войск, находящихся на Кавказе. В случае неудачи вся война была бы проиграна уже в силу предполагаемого масштаба поражения на Восточном фронте.
Итак, поэтому сами вышестоящие командные органы оперировали аргументом, что посредством «упорного сопротивления до последней возможности» следует избежать того наихудшего, что грозит всему фронту. Тем самым вопрос о сопротивлении 6-й армии у Сталинграда ставился крайне остро и сводился к следующему: как представлялась мне обстановка и как мне ее рисовали, тотальное поражение могло было быть предотвращено лишь путем упорного сопротивления армии до последней возможности. В этом направлении оказывали свое воздействие и радиограммы, поступавшие в последние дни: «Важно продержаться каждый лишний час». От правого соседа неоднократно поступали запросы: «Как долго продержится еще 6-й армия?»
Поэтому с момента образования котла, а особенно после краха попытки деблокирования, предпринятой 4-й танковой армией (конец декабря), командование моей армии оказалось в состоянии тяжелого противоречия.
С одной стороны, имелись категорические приказы держаться, постоянно повторяемые обещания помощи и все более резкие ссылки на общее положение. С другой стороны, имелись проистекавшие из все возраставшего бедственного состояния моих солдат гуманные побудительные мотивы, которые ставили передо мной вопрос, не должен ли я в определенный момент прекратить борьбу. Полностью сочувствуя вверенным мне войскам, я тем не менее считал, что обязан отдать предпочтение точке зрения высшего командования. 6-я армия должна была принять на себя неслыханные страдания и бесчисленные жертвы и для того, чтобы — в чем она была твердо убеждена — дать возможность спастись гораздо большему числу камрадов из соседних соединений.
Исходя из обстановки, сложившейся в конце 1942 — начале 1943 года, я полагал, что длительное удержание позиций у Сталинграда служит интересам немецкого народа, так как мне казалось, что разгром на Восточном фронте закрывает путь к любому политическому выходу.
Любой мой самостоятельный выход за общие рамки или же сознательное действие вопреки данным мне приказам означали бы, что я беру на себя ответственность: в начальной стадии, при прорыве, — за судьбу соседей, а в дальнейшем, при преждевременном прекращении сопротивления, — за судьбу южного участка и тем самым и всего Восточного фронта. Таким образом, в глазах немецкого народа это означало бы, по крайней мере внешне, происшедший по моей вине проигрыш войны. Меня не замедлили бы привлечь к ответственности за все оперативные последствия, вызванные этим на Восточном фронте.
Да и какие убедительные и основательные аргументы — особенно при незнании фактического исхода — могли бы быть приведены командующим 6-й армией в оправдание его противоречащего приказу поведения перед лицом врага? Разве угрожающая по существу или субъективно осознанная безвыходность положения содержит в себе право для полководца не повиноваться приказу? В конкретной ситуации Сталинграда отнюдь нельзя было абсолютно утверждать, что положение совершенно безвыходно, не говоря уж о том, что субъективно оно, как таковое, не осознавалось, за исключением последней стадии. Как смог бы или посмел бы я требовать в дальнейшем от любого подчиненного командира повиновения в подобном же тяжелом, по его мнению, положении?
Разве перспектива собственной смерти, а также вероятной гибели и пленения своих войск освобождает ответственное лицо от солдатского повиновения?
Пусть сегодня каждый сам найдет ответ на этот вопрос перед самим собой и собственной совестью.
В то время вермахт и народ не поняли бы такого образа действий с моей стороны. Он явился бы по своему воздействию явно выраженным революционным актом против Гитлера. Напротив, не дало ли бы самовольное оставление мною позиций вопреки приказу как раз аргумента в руки Гитлера для того, чтобы пригвоздить к позорному столбу трусость и неповиновение генералов и таким образом приписать им вину за все более ясно вырисовывающееся военное поражение?
Я создал бы почву для новой легенды — об ударе кинжалом в спину у Сталинграда, и это было бы во вред исторической концепции нашего народа и столь необходимому для него осознанию уроков этой войны.
Намерения совершить переворот, сознательно вызвать поражение, чтобы тем самым привести к падению Гитлера, а вместе с ним и всего национал-социалистского строя как препятствия к окончанию войны, не имелось у меня самого и, насколько мне известно, не проявлялось ни в какой форме у моих подчиненных.
Такие идеи находились тогда вне сферы моих размышлений. Они были и вне сферы моего политического характера. Я был солдат и верил тогда, что именно повиновением стужу своему народу. Что же касается ответственности подчиненных мне офицеров, то они, с тактической точки зрения, выполняя мои приказы, находились в таком же вынужденном положении, как и я сам, в рамках общей оперативной обстановки и отданных мне приказов.
Перед войсками и офицерами 6-й армии, а также перед немецким народом я несу ответственность за то, что вплоть до полного разгрома выполнял данные мне высшим командованием приказы держаться до последнего.
Фридрих Паулюс,
генерал-фельдмаршал бывшей германской армии

«Paulus: «Ich stehe hier auf Befehl»». Lebensweg des Generalfeldmarschalls Friedrich Paulus. Mil den Aufzeichnungen aus dem Nachlass, Briefen und Doliumerrten herausgegeben von Walter Gorlitz. Frankfurt am Main. 1960, S. 261-263.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector